Михаил Финберг. Фото из открытых источников.

Прекрасную историю про своего отца Михаила Финберга рассказал его сын Эли Александр Финберг, который живет в Канаде.

Известно, что у Михаила Финберга были довольно непростые отношения с сыном. Однако все семейные истории, о которых рассказывает Эли Александр Финберг, проникнуты большой любовью и теплотой по отношению к отцу.

«Папа был очень неординарной личностью, и он, безусловно, заслуживает, чтобы его помнили не только как безликий плакат или тень домыслов, не имеющих ничего общего с действительностью», — говорит единственный сын Финберга.

 

«Эта история началась в 1959 году, задолго до того как ее действующие лица впервые пожали друг другу руки, — рассказывает сын Михаила Финберга. — В московском государственном издательстве «Художественная Литература» начали печататься 225000 экземпляров полного собрания сочинений великого Шалома Алейхема в шести томах. Издание, специально инициированное к столетию со дня рождения писателя, имело сенсационный успех. Книги были раскуплены мгновенно и сразу превратились в раритет. В довольно своеобразном обществе, коим являлся ныне почивший в мир иной СССР, этому собранию сочинений Шалома Алейхема была уготована судьба стать больше чем еще одной пачкой книг на полке. С течением времени присутствие этих коричневых фолиантов в доме превратилось в символ принадлежности, к интегрированному в советский социум, ассимилированному, но все же еврейскому народу. Эти книги хотела иметь практически каждая уважающая себя более-менее еврейская семья. Но достать их со временем стало практически невозможно.

Вообще, отношение власти к Шалому Алейхему в застойные годы СССР было двояким, с одной стороны отрицать значение его творчества для мировой культуры было невозможно, с другой стороны мир его образов не вписывался в идеологическую канву антисемитской Советской власти. Но рукописи не горят, как говорил другой классик, коричневый шеститомник, хоть и не переизданный, жил своей собственной жизнью, определяя реальность и влияя на судьбы, как и полагается гениальной литературе.

Весной 1984 года мы переехали из нашей хрущевской квартиры на Уманской в сталинский дом на Захарова. Вскоре после этого у нас появился свой собственный шеститомник Шалом Алейхема. Папа купил его по какому-то очень большому блату. До нас книги принадлежали таинственному Семеняко Р.В., о чем свидетельствовал аккуратный экслибрис, пропечатанный во всех томах. Раритетное издание заняло достойное место в нашей библиотеке. Мы с мамой зачитывались, папа, как всегда, работал.

Это было время моего взросления и решающий момент папиной карьеры. Он недавно закончил аспирантуру по специальности «Дирижирование», очень удачно съездил на гастроли в Японию и получил новую, небольшую но все же престижную квартиру в центре. Оркестр записывал пластинки, папа блистал на минских и московских сценах, отмечая одно достижение за другим. Тем не менее, не все шло гладко…

Именно в эти годы на него обрушились подлые анонимки, приведшие к проверкам на самом высоком уровне. К тридцати семи годам папа уже был совершенно седым. Будущую всесоюзную звезду, музыкального первопроходца, Михаила Финберга не приняли в партию, не стесняясь сославшись на пятую графу, официально это называлось «не попал в квоту социальной принадлежности». Еврейство для амбициозного дирижера Финберга было тяжелым бременем, как бельмо на глазу. Но папа был человеком противоречивым и поэтому, хорошо понимая значение этого поступка, Шалома Алейхема нам все же купил.

В начале восьмидесятых работа сблизила его с двумя очень влиятельными и полными регалий деятелями белорусской культуры, народными артистами СССР композиторами Евгением Александровичем Глебовым и Игорем Михайловичем Лученком. Оба они покровительствовали своему молодому товарищу и с удовольствием сотрудничали с его оркестром. Это были феноменально талантливые и очень разные люди.

Сын Михаила ФИНБЕРГА: «Папа заслуживает, чтобы его помнили не только как безликий плакат или тень домыслов…»

Глебов, интеллигентнейший, возвышенный композитор классик, автор музыки для театра и кино («Последнее лето детства», «Дикая охота короля Стаха» и др) педагог. Его Адажио Розы из балета «Маленький принц» украшало и украшает студенческий репертуар целых поколений молодых музыкантов.

Лученок, приближенный к власти председатель правления республиканского союза композиторов, живой классик песенного жанра («Алеся», «Журавли на Полесье летят», «Майский вальс»).

Натянутые, мягко выражаясь, отношения между этими двумя столпами, были настоящей притчей во языцех в Минске тех времен. В присутствии одного даже имя другого нельзя было произнести без последствий. Но папа был человеком выдающихся способностей и смог подружиться с обоими. С тех пор и Глебов и Лученок стали иногда появляться у нас дома, по отдельности, естественно.

Они были так не похожи друг на друга. Глебов — прекрасный собеседник, своеобразно обаятельный. Находясь у нас, он любил выпить рюмку или две водки,не закусывая, и с дымящейся сигаретой расхаживая по залу слушать свою собственную музыку. Из Японии папа привез очень хорошую аппаратуру, такой в Минске в то время не было ни у кого. Глебов любил наш дом, приходил иногда один, иногда с женой Ларисой Александровной, один раз у нас был даже его трагический сын Родион. Евгений Александрович умело выпивал, мало ел, много курил и слушал музыку. Именно он, поклонник и знаток джаза, подарил нам кассету с заново сведенными записями оркестра Глена Миллера.

Лученок был не таким, более простым что ли, другим. Он заметно тяготился компании, тоже мог выпить, умел сказать тост,  но всегда казалось, что он предпочел бы оказаться в другом месте. Так однажды опоздав к нам на какое то очередное застолье, он как будто стесняясь, не присоединился к гостям а уселся у нашего фортепьяно Zimmerman в спальне, где в это время пытался заснуть я. Лученок, не смутившись, заиграл, это была его новая песня. Он летел, играл эмоционально, сам себе подпевая. Потом начал жестикулируя объяснять мне, что вот сейчас, сегодня он написал эту песню. «Дом престарелых». Неплохая песня, кстати. Пришла мама: «Игорь Михайлович, проходите к столу, у нас сегодня утка… Саша, марш спать, завтра рано школу…»

Люди у нас дома крутились постоянно. Разные люди. Папины музыканты, друзья. В те годы он еще любил обычное, человеческое общение. Папа шутил, улыбался, был самим собой. Не звездным, не государственным. Еще не окаменевшим. Обычно, если гости собирались спонтанно, папа звонил с работы и просил накрыть стол. Мама преподавала фортепьяно в 10-й музыкальной школе, чаще всего работала после обеда и поэтому, иногда, эти звонки принимал я. «Саша, собери на стол что-нибудь». И я всегда знал что делать. Раскрывал стол книгу наполовину или полностью в зависимости от количества приглашенных, клал скатерть, расставлял тарелки, рюмки, бокалы. Нарезал колбасу, сало, хлеб, выставлял маринованный чеснок, черемшу, квашеную капусту, соленые огурцы. Пылесосил немного. Все достаточно стандартно. Но если произносилась фамилия Глебов или Лученок необходимо было сделать еще кое-что.

У нас хранились два, среднего размера, черно-белых фотопортрета Глебова и Лученка, оба с дарственной надписью.

Когда ожидался Евгений Александрович, папа просил поставить на книжную полку его портрет, когда ждали Игоря Михайловича, это было его фото.

«Саша, только не перепутай!», — я понимал, что папа не шутит.

У портретов, кроме очевидного папиного желания сделать мэтрам приятное, была еще одна, только мне, папе и маме известная миссия. Они скрывали стоящие за ними на полке шесть томов полного собрания сочинений бессмертного Шалом Алейхема. Это была идеальная схема, важный гость оставался довольным, в меру польщенным и сытым, а мы сохраняли нашу тайну Полишинеля.

Я уверен, что Шалом Алейхем оценил бы комичность ситуации, в которую сам невольно попал, став частью треугольника любви и ненависти в отдельно взятой минской квартире позднесоветского периода. Для меня тоже, скрытые портретами классиков белорусской музыки, коричневые тома стали уроком, напоминанием на всю жизнь как непросто жил и выживал мой отец, и как никогда не соглашусь жить я. 40 лет спустя, эти книги по-прежнему со мной. Они пережили мои многочисленные переезды, сначала из Минска в Израиль в 1992-м, потом не один раз с квартиры в квартиру и наконец, после долгих лет пересекли со мной океан, чтобы поселиться во французской Канаде, в Монреале.

Книги они как люди, у них есть судьба и предназначение. У них есть память. Как и люди, они приходят в этот мир не просто так.

Евгений Александрович Глебов умер в 2000 году, с 2018-го с нами нет Игоря Михайловича Лученка. Уже больше года нет и моего папы, Михаила Яковлевича Финберга. Но есть вечная литература и вечная любовь, в память о том, что было и о тех, кто был…»

Сын Михаила ФИНБЕРГА: «Папа заслуживает, чтобы его помнили не только как безликий плакат или тень домыслов…»
Сын Михаила Финберга с женой и детьми. Фото из Фейсбука Эли Александра Финберга.